PŶTHØNÏZM | Кишечное жречество Лимстима Питона.

В храме Треглава не было скамей. Решение это было принято ещё в первую неделю восстановления, и объяснение сэру Гундольфу было коротким, как писюн: «Сидя человек утешается. Стоя — смиряется». Гундольф тогда пожал плечами — плотник и так уже выдохся на строяке, — но со временем понял, что жрец не экономил на дереве, а строил дом благословения. Люди в его храме стояли. Стояли плотно, плечом к плечу, не имея ни спинки, за которую держаться, ни лавки, на которую опереться усталой ногой, и от этого простого неудобства — от гудящих икр, от сырости, поднимавшейся по подолам, — в толпе рождалось особое, тягучее чувство, которое Лимстим Питон называл про себя «правильным». Стыд. Смятение. То самое ощущение, какое испытывает человек, застигнутый врасплох в исподнем, только растянутое на целую службу. Он стоял на возвышении, оглядывал ряды, и что-то в груди его теплело при виде этой скученной, неудобно переминающейся паствы — тепло не пастырское, а скорее то, какое испытывает счетовод, глядя на р...

Лечебница при храме Треглава открывалась с рассветом, хотя рассвет в Валлаки — понятие условное: солнце восходит где-то за туманом, и в деревню едва просачивается свет, процеженный, будто через мокрую холстину. Питон любил этот час. Восемь ноль три. Скопный час. В нём было что-то от начала литургии — тишина перед первым посетителем, разложенные по местам инструменты, свежая солома под ширмой. Он сидел на своём табурете, ждал, и в ожидании этом, как случалось порой, и позволил себе лишнее. Он подумал, а что вообще за тема эта, с богами, с храмом? К чему всё это? Вот бы сейчас он взял, накинул капюшон — не жреческий, а другой, кожаный, с изумрудным подбоем, тот самый, ассасинский. Представил два серпа в руках, изогнутых, зловещих, с каким прыгают по крышам в балладах о ночных мстителях. Представил, как приземляется беззвучно на мокрую черепицу, как тень его скользит меж печных труб, как никто не видит его до последнего мгновения… Мысль эта была тёплой, как украденный глоток вина, и такой...

Доводилось ли слышать вам о Баровии? Нет? Что ж, в этом ваше великое счастье и великая удача.Туман в тех краях не стелется в привычной вам дымке — он стоит, будто студень. В этом есть великая разница, и разницу эту чувствует всякий, кто хоть раз ночевал в дырявом сарае восточней Побережья Мечей: обычный туман ложится к рассвету и тает к полудню, как ложится усталый пёс у порога, а этот стоял всегда, как у юнца. Серый, тяжёлый, с исподу подсвеченный нездешней желтизной. Не как у юнца. Туман держался вплотную к земле, обвивал колени, забирался за шиворот, под отсыревшую кожу, лип к металлу кирас так, что через час пути кираса воняла мокрой псиной, а через два — уже сырком таким, знаете, подз..позалу...под залой сопревшим. Но довольно о смраде, вскоре ваш нос переставал различать запахи вовсе, отравленный сыростью настолько плотной, что её можно было, кажется, жевать. Я жевал. Отряд Ордена Перчатки вошёл в эту стену тумана на исходе третьего дня. Тридцать пять человек, из них пять пала...

Континент Вин никогда не был добрым, но раньше, по крайней мере, сохранялся порядок. По этим далеким временам, когда всё было просто и понятно скучают многие. Да, так, что аж с ума сходят.  Семь Рождённых Светом — существа, которых люди Эндерала считали богами, — сумели удержать хрупкий мир на плаву, оберегая его от Великого Очищения: катастрофы, обещанной с начала времён, способной стереть всё человечество подчистую. Потом Рождённые Светом пропали. Или умерли. Тихо, без предупреждения,  — просто в один момент они замолчали, и с этого дня мир начал сходить с ума уже  в самом буквальном смысле слова. Мертвецы перестали лежать спокойно в могилах. По деревням поползли эпидемии одержимости. А те, кому не повезло меньше прочих, начали слышать голоса — тихий, вкрадчивый шёпот, который приходил по ночам, обещал избавление, звал к какому-то смутному «очищению» и медленно, но верно выжигал разум изнутри. Бурое безумие, называли это в Ордене. Симптомы были узнаваемы: сначала бес...

Предложение есть, а спроса нет. (с) path if exile Глава 1. Трюм Лимстим Питон точно знал, за что его изгнали. Не за ересь, не за убийство, не за растрату храмового золота (то дело давно замяли, а золото он, между прочим, вложил в чрезвычайно перспективную партию благовоний). Его изгнали за то, что он был невыносим. — Я служил, потом и кровью отдавая долг Богу и храму, — бормотал он себе под нос, покачиваясь в такт волнам где-то в трюме корабля, идущего в Рэкласт. — Я был готов умереть за любого из братьев. И что за награду мне даровали? Изгнание.... К проклятым. К еретикам. К... к вот этим. «Вот эти» сидели тут же, в темноте трюма, скованные одной цепью с ним, и им, кажется, было решительно всё равно, что думает бывший жрец о своей исключительности. Хотя бы не насиловали. Проанализировав ситуацию (от слова анализ) Лимстим Питон понял: насиловать будут красавчика в красной рубахе или стриженную девку. Его старая дряблая задница никому тут не сдалась. Эти мысли приободрили его, волнение ...

Лимстим Питон напитывается желудочным киселём. В начале было Урчание. И сказал Животик: Я хочу какать. Я хочу острое томатное гозе и крылышки! Я пердаст. Но сказал гастроэнтеролог после колоноскопии: Ты теперь напитываешься только желудочным киселём. Пусть течёт он в твои чресла. И стал Кисель, густой и медленный, катящийся по извивам кишечных долин, как ладья по туманной реке. Родился он не в чистом поле, а в горниле желудка, где кислоты плещут, будто волны у скал, и ферменты поют свои древние песни разложения. Кисель не боялся. Кисель — терпел. ПРОЖУПЬ. Пищевод изверг его вниз, как водопад изрыгает пловца. Оплавилось кольцо. — Кто ты, дрожащий странник? — вопросили соки желудочные. — Я — Кисель Овсяный, порождённый завтраком, — отвечал он гордо, покачиваясь. — Пришёл я, дабы обрести форму нижних царств. Глава вторая: Испытание Перистальтикой И повели его мышцы кольцевые сквозь тоннели двенадцатиперстные, где желчь зелёная лилась рекою, точно яд дракона на щит героя. Кисель не роптал....

  Не нужно начинать религиозный спор и сосать ноги. Так учит нас не Ильматер. Так учит нас быт. Житейский опыт. Кишечный атавизм. Одиозный мужчина смотрит на вас как на гумус. Вы всё еще обременены семенем, беременность придёт со временем. Не презирай простоту, теребя простату. Тебя уволят за растраты, а вы? Вы стерилизованы за сношения с парализованными. Тяжкий грех. Хватит ныть и тянуть себя за вымя. Себенза лучший нож. Ножи и ножки моё увлечение. Сыскал уважение у сыскного агентства. Если не спал голым в парадной - у тебя не было детства, тебе здесь не рады. Нация вырождается, а я вырвался из плена. У меня волосатое колено и крепкий, мозолистый, монструозный венозный кривой упругий сочный большой супер сырный кожистый курдюк. Так и хочется его взять в рот и давиться им как шавермой в лаваше навершие очень туго заходит. Жучиный мускус? А может быть свинячий мускул? Или ослиный уксус? Возьмите понравившийся напиток и употребляйте охлажденным. Но не уподобляйтесь простыням холщовым...

  Хла Оад пахнет илом, солью и гнилыми водорослями — обычный запах любого рыбацкого поселения на юго-западном побережье Вварденфелла. Но если пройти мимо покосившихся причалов, мимо контрабандистских лодок с завешенными парусами, мимо надменного взгляда данмерской стражи — можно упереться носом в вывеску. Кривую, обгоревшую по краям, с намалёванной пьяной рукой картинкой: кинжал, воткнутый в нечто круглое и бесстыжее. Под ней — надпись, от которой у благородных домов сводит скулы: «Кинжал и Гузно» Приличные жители провинции плюются, услышав это название. «Гнойный нарыв на теле Морровинда», — говорят одни. «Босмерятник», — цедят сквозь зубы другие, вспоминая, что хозяин пускает сюда лесных эльфов, которых во всей Морровинде привечают неохотнее, чем каджитов и аргониан вместе взятых. Немудрено, ведь по повериям именно они придумали фистинг. Матери пугают детей: будешь плохо себя вести — отправлю к Лимстиму Питону. На классовую исповедь. Храмовники записывают адрес на всякий случай. А...