Лимстим Питон выделялся в Аббатстве Североземья своим непокорным нравом. Пока другие жрецы в Штормграде стояли ровными рядами в Соборе Света, склонив головы перед сиянием Н'аару и читая молитвы о милосердии, Лимстим сидел в кабаке у канала, пил Даларан Нуар из грязной кружки и спорил о природе Света так громко, будто хотел перекричать колокола самого Собора. Он пил как бродяга из Западного Края. Ругался как докер из Пиратской Бухты. И проповедовал так, словно каждая служба — это драка в таверне за последний кусок пирога. Прихожане его боялись. Но приходили. Всегда приходили. Потому что обычные жрецы говорили о смирении. А Лимстим говорил о власти. О страхе. О том, как приятно видеть ужас в глазах врага, когда тот понимает: Свет не обязан быть добрым. Он не скрывал своих пороков. Наоборот — носил их как боевые трофеи. Когда Лимстим ушёл в Тень и объявил себя жрецом Бездны, Приорат превратился в какой-то полузаконный культ между храмом и притоном. По ночам из катакомб таскали кости. В часовнях коптили фиолетовые свечи. Послушники начинали говорить шёпотом. А сам Лимстим бродил среди саркофагов с бутылкой вина и орал: — ТРЕПЕЩИТЕ, НАСЕКОМЫЕ! Я — ГЛАС БЕЗДНЫ! ПРОРОК ДРЕВНИХ БОГОВ! ВЕСТНИК Н’ЗОТА! ПОВЕЛИТЕЛЬ ТЕНЕЙ! ЖРЕЦ БЕЗУМИЯ! ТКАЧ КОШМАРОВ! СВЕЖЕВАТЕЛЬ РАЗУМА! ПРЕДТЕЧЕ БЕЗЛИКОГО! Обычно и мертвецы, и прихожане просто молчали, пока он читал им свои пьяные лекции о том, почему Тьма честнее Света. Но хуже всего было другое. Лимстим Питон умел заражать людей своим безумием. После пары кружек он вскакивал на стол и начинал спорить, похож ли он больше на жреца Тьмы, чернокнижника или разбойника. Через десять минут он уже швырял свечи в послушников и требовал: — НАЗОВИТЕ МНЕ МОЮ СПЕЦИАЛИЗАЦИЮ ПРАВИЛЬНО! Настоятели его ненавидели. Молодые аколиты ему подражали. А Лимстим только смеялся. Он превращал в спектакль. Когда ему наскучила Тьма, он внезапно объявил себя жрецом Света. Не потому что уверовал. Просто «захотел попробовать другой вайб». Неделю спустя он уже ходил по Собору в идеально белой рясе, размахивал кадилом и орал: — СВЕТ — ЭТО НЕ ДОБРОТА! СВЕТ — ЭТО ДОМИНИРОВАНИЕ! ЭТО КОГДА ТЫ ОСЛЕПЛЯЕШЬ МИР СОБСТВЕННОЙ ПРАВЕДНОСТЬЮ! Его снова пытались выгнать. Но люди снова шли за ним. Потому что обычные жрецы читали проповеди. А Лимстим устраивал шоу. Он мог начать службу как положено, а закончить историей о том, как проиграл храмовое золото оркам в кости в Подгороде. Мог среди мессы начать орать, что паладины — это «воины, которым запретили веселиться». Мог вылить вино на алтарь просто потому, что: — Свет всё равно эту кислятину не пьёт. А потом случился Нордскол. И там Лимстим Питон окончательно сломался как концепция.Потому что в Нордсколе он внезапно решил, что теперь он жрец дисциплины. Не Света. Не Тьмы. Не Бездны. Дисциплины. Он таскал с собой толстые книги, говорил про «баланс боли и воли», размахивал руками, объясняя трактаты о контроле сознания, а потом напивался и лез в драку с рыцарями смерти, потому что: — ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ ФИЛОСОФИЮ ПОГЛОЩЕНИЯ УРОНА! И самое страшное — временами казалось, что он действительно что-то понимает. Кстати о богах. При всём этом странное дело — Свет его не испепелил. Бездна не свела с ума окончательно. Даже жрецы Элуны, обычно презиравшие его как последнего дегенерата, признавали: в этом человеке есть какая-то чудовищная искренность. Лимстим Питон никогда не притворялся праведником. Он не изображал мученика. Не строил из себя мудреца. Не пытался быть идеальным жрецом. Он был шумным, распущенным, опасным человеком, который относился к религии как к оружию, к театру и к способу разговаривать с миром. Другие жрецы служили своим силам. Лимстим Питон — никогда. Это силы пытались успеть за ним. Говорят, в конце концов его всё-таки выгнали из Собора. Имя вымарали из церковных книг. Рясу сожгли. Послушникам запретили даже произносить его имя. Но иногда поздно ночью в тавернах Прибамбасска можно услышать пьяный голос: — Я… жрец специализации «Пиво»… А потом грохот падающего тела и чей-то усталый вздох: — Свет всемогущий… опять этот Питон.
Комментарии
Отправить комментарий